А он искал мушкой немца

но у него уже

— Уходи-и, — со стоном попросил Федерико.— Не надо было… Дурочка… дура!

И он перевел взгляд на врагов. Лена все что-то выкрикивала над его ухом: «Идем же… обними» — и еще такую же бессмыслицу. А он искал мушкой немца, который полз первым… Поймав его и приготовившись встретить новый кинжальный удар боли, Федерико выстрелил… И вскрикнул, точно сам получил еще одну рану в живот. Но он услышал и длинный вопль врага — ок его достал!..

— Уходи же,— сквозь закушенную губу промычал Федерико. — Дура!

— Я люблю тебя, люблю, люблю, — в ужасе повторяла Лена, точно в этом «люблю» была и его, и ее, вся их защита.

Она еще подвинулась вперед и заглянула ему в лицо.

— Что с тобой?! — вскрикнула она, не узнав его, изуродованного болью, с кровоточащей губой.

— Уходи-и, — мычал он.

А немцы вскакивали и сбегались к ним, тяжело шлепая по сочащейся земле.

И тогда Федерико приподнялся, опираясь на левую руку, ушедшую по запястье в землю; правой он вытаскивал из кармана шинели гранату. Но у него уже не хватило сил метнуть ее… Он завыл от небывалого страдания, граната вывалилась из его руки, и он сам упал лицом в мокрые листья. Их прохлада была последнее, что он почувствовал…

Лена всем телом прижалась к Федерико, как бы вс/е еще искала у него защиты, глядя исподлобья на подбегавшего солдата в каске.

И она не поняла, почему этот немец, не добежав нескольких шагов, вдруг упал. А позади, в стороне двора, уже трещали частые выстрелы — там открыли огонь по прорвавшимся немцам Веретенников со своими людьми.

Был момент, когда казалось, что боевое испытание партизанского имени Красной гвардии полка, а следовательно, и его третьей роты откладывается. Осенка, хотя и с опозданием, принес Самосуду «обстановку», которая опровергла все недобрые предположения: немцы, наступавшие на город, были разбиты без помощи партизан и в оеспорядке отходили, мост на реке был восстановлен, и первым на восточный берег начал переправляться госпиталь.

Comments are closed.