Category: Четвертая глава. ПЕРЕД БИТВОЙ. ГЕНЕРАЛЫ

Ты веришь в свой приказ

и командарм чуть было не стал

— Может, все-таки закусишь накоротке? — спросил с надеждой командарм.

— Нет, никак не могу,— сказал командующий.

Он еще раз мысленно поискал: не упустил ли он чего-нибудь в своих указаниях и требованиях? Нет, он позаботился как будто обо всем… Однлко же от его забот не прибавилось в армии ни штыков, ни танков, ни пушек. И ни он, командующий фронтом, ни командарм, ни начальник Генштаба не были чудотворцами — не был им и Верховный!..

— У меня, доложу тебе, лапшу знаменито * готовят, — сказал генерал-лейтенант. — Все уже на столе… .

Его подмывало: а не спросить ли вот сию минуту у старого товарища: «Ты-то сам убежден, что вы в состоянии жесткой обороной разбить противника? Ты веришь в свой приказ?..» И его остановила мысль, что, чего доброго, он будет обвинен в малодушии… Да и какой другой приказ мог быть отдан сегодня, на подступах к Москве?!

Плотный, с выпуклой молодецкой грудью, но и с обозначившимся животом, генерал-лейтенант был приземист и, глядя снизу вверх, просительно искал на лице командующего согласия.

— В другой раз отведаю твою лапшу,— сказал тот. — У тебя все ко мне?

Генерал-лейтенант тяжело задышал — слабый свет месяца, проникавший в комнату, блестел на его седоватом виске, обращенном к окну, на складках подбородка, на шитых золотой ниткой звездочках в петлицах генеральского кителя, — но так ничего не выговорил, не отважился.

— Ну, что же?.. Счастливо, Федор! — сказал командующий и протянул руку, прощаясь. — Уверен, друг, в тебе и в твоей армии. Будь здоров!

— И выполняй задачу, — договорил за него командарм.

— Точно: выполняй задачу! — повторил командующий.

Но затем случилось то, что и предвидеть было трудно, — он и сам со всей своей твердостью не смог больше молчать о главном. Лишь на какое-то мгновение он утратил свой постоянный, ставший автоматическим контроль воли над собой, и что-то сразу раскрылось в нем, высвободилось. Наклонившись к командарму, испытывая ту же потребность в поддержке и в совете, он проговорил:

— Учили нас с тобой, готовили… Надежды возлагали… Вот в золоте ходим! Ведь это что же получается?! Федор! Товарищ дорогой!

И командарм чуть было не стал его благодарить: радуясь, что они могут наконец высказаться не как два больших военных начальника, а как два близких, одинаково мучающихся человека, он тут же с поспешностью отозвался:

— Я, Ваня!.. Я с двадцать второго июня в боях… На мне вины нет.

— На тебе нет, верно! На мне тоже будто нет, на ком же тогда? — сказал командующий; какое-то минутное изнеможение овладело им.

— Ты о причинах-следствиях думал? — горячо зашептал генерал-лейтенант. — В дивизии, с которой я начинал в июне, сменился уже, поди, весь личный состав командиров и политработников. Вот и гадай теперь, на ком?..

И они оба замолчали, подумав в эту минуту об одном и том же человеке — главнокомандующем и вожде. Их доверие к Сталину, к его мудрости, предвидению, к его полководческому таланту было безграничным. Но тем более трудно объяснимыми были опустошительные неудачи начала этой войны.

Адъютант командарма

трудновато нашему борису михайловичу с

— Времени мне точно не хватает, — нарушил молчание командарм, — мне бы еще не-дельку-полторы на всяческую инженерию.

— Федор,— сказал генерал-полковник,— обращаю твое внимание на стык с южным соседом. Смотри на юг! Не упускай из вида юг.

— Сосед у меня вот где сидит. — Командарм качнул головой и похлопал себя по толстому затылку. — Я тебе докладывал: у соседа на стыке со мной и войск почти что нет.

— Поставь там на уступе дивизию в резерв,— сказал командующий.

— А ты дай мне эту дивизию!

— Найди ее у себя, — сказал командующий.

Вошел адъютант командарма — чубатый, простоватого облика старший лейтенант в кубанке; рукой, отведенной назад, он, не оборачиваясь, прикрыл за собой дверь.

— Что тебе? Что там? — недовольно спросил командарм.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите обратиться к генерал-лейтенанту, — хмуро, в тон общему настроению, царившему в штабе, проговорил адъютант.

Командующий молча махнул рукой.

— У нас все готово, товарищ генерал,— доложил хмурый адъютант. — Майор Сысоев волнуется — ужин стынет.

— Нет, нет,— сказал командующий.— Спасибо! Передай там, — последнее относилось к адъютанту, — сейчас поедем.

Он встал, прямой, худощавый, с жилистой, тонкой шеей и от этого казавшийся моложе своих сорока четырех лет; гимнастерка вздулась у него на спине пузырем, и, оттянув ее, он резким, заученным движением обеих рук согнал на спину складки под ремнем. Следом за ним медленно поднялся командарм.

— Едешь уже? — Командарм расстроился: их разговор по душам так и не состоялся. — Не останешься поужинать?

— Мне в Ставку докладывать, — сказал командующий. — Шапошников будет ждать.

— Ты давно его видел? Ну как он? — спросил командарм.

— Трудновато нашему Борису Михайловичу, — с неопределенной интонацией ответил командующий.

— Представляю, что нелегко…

Командарм понимающе кивнул, подумав, что начальнику Генерального штаба приходится каждодневно и еженощно общаться с Верховным, со Сталиным, и это в нынешней трудной — дальше некуда! — обстановке!

— Замечательный человек маршал, больших знаний.

— Превосходный человек! — сухо сказал командующий.

У него были свои претензии к начальнику Генштаба, неизменно замолкавшему, как только речь заходила об усилении фронта. Впрочем, существовала ли сейчас какая-либо практическая возможность такого усиления? — тяжелейшие бои шли и на юге, и на юго-западе, и на севере.

Адъютант попятился и скрылся за дверью — командующий пошел из-за стола, но вдруг остановился, словно бы заколебавшись: а не поужинать ли в самом деле?

Души людей в ваших руках товарищи

и отступавшие от границы до смоленска а от

— …и о необходимости по всей линии обороны — глубже-глубже! — зарыться в землю, копать траншеи полного профиля, с ходами сообщения, с огневыми позициями, а не сажать солдат в одиночные, вырытые на скорую руку, тяп-ляп, стрелковые ячейки («одиночные могилки», как называл их командующий):

— и об усилении разведки всеми доступными средствами: наземными и воздушными, войсковыми и агентурными («Противник не явится к вам самолично с докладом: буду атаковать такого-то числа на таком-то участке,— сказал он начальнику разведки,— ваши сводки с большим успехом можете пустить на туалетную бумагу…»);

— и о лучшем использовании артиллерии, в которой, как и в танках, и в самолетах, была острейшая нехватка («Маневр огнем — вот к чему вам надо готовиться, — наставлял он артиллеристов. — Тяга у вас конная — берегите коней!»);

— и об армейском резерве («Прочная траншейная оборона позволит вам высвободить живую силу в резерв»,— повторил он несколько раз);

— и еще о многом другом, что понадобится для предстоящего боя.

Говорил он и с политработниками: «Мы слишком много отступали, и люди привыкли уже отступать. Надо переломить это похабное настроение… Души людей в ваших руках, товарищи комиссары!»

Словом, ничего не было забыто, а то, что говорилось, было и важно и разумно. Но командующему все казалось, что чего-то самого важного, самого необходимого он еще не сказал, на главный вопрос не ответил. А этот вопрос был в мыслях у каждого: командующий слышал его и в молчании своего товарища по академии, боевого генерала, командовавшего армией, и в докладах командиров на штабном совещании, просивших в один голос о пополнениях, и в короткой, поданной ему справке о наличии в армии противотанковой артиллерии.

Этот вопрос стоял и перед ним самим, командующим фронтом…

Лучше, чем все здесь, он, командующий, понимал: близилось решающее, быть может, сражение этой войны — сражение за Москву! Но после трехмесячных боев, после всех жестоких потерь, армии фронта, в командование которыми он лишь недавно вступил, откатились сюда хотя и непобежденными, но обескровленными, — они были намного слабее и численно, и в огневой мощи армий врага. А дальше пятиться было уже нельзя, некуда! И отступавшие от границы до Смоленска, а от Смоленска под Москву, его солдаты тоже, должно быть, мысленно к нему обращались: одни — тоскуя и отчаиваясь, другие — с верой в его военный талант, в то, что ему точно известно, как, чем и когда они остановят врага. В Ставке Верховного, в Москве, также, вероятно, считали, что он больше, чем многие другие, осведомлен о секрете военной победы. И в долготерпеливом ожидании победы простиралась за спинами его солдат, в белых от соли гимнастерках, вся страна — командующий ощущал на себе ее огромное, давящее ожидание… Втайне от всех он и сам спрашивал сегодня себя: когда, чем и какими силами?.. Но он знал пока лишь, что ответ должен быть, не может не быть, что где-то ответ непременно имеется. И ему, командующему, требовалось очень много твердости, этого дисциплинированного мужества, чтобы не показать своим солдатам, что и он только еще ищет ответ…

Что ты говоришь

да времени у тебя маловато учти

Все это для командарма не было новостью. И теперь, с глазу на глаз, ему хотелось выложить командующему фронтом свою обиду:

«На твоем месте я, вероятно, говорил бы то же самое: «остановить и разбить»,— мысленно готовил он целую речь. — Я, как и ты, приказываю комдивам: «Выполняйте задачу!..» Но ты лично сегодня убедился: в полках у меня некомплект, в иных не наскребешь и батальона, моя линия обороны недопустимо растянута. А против танков мое главное оружие — бутылки КС, слезы горючие, как говорят бойцы… Мы с тобой учились по одним и тем же книжкам, наши столы в академии стояли рядом. Мы, как азбуку, затвердили: «Лучшая стратегия в том, чтобы быть сильнее противника в решающий момент и в решающем пункте». И это так точно — азбука! Ответь мне теперь, мы старые товарищи! Что ты говоришь себе самому, когда остаешься один? Что ты говоришь себе ночью, когда не спится? Я вот совсем сна лишился…»

Не отрываясь, командарм следил за всеми движениями генерал-полковника, выбирая момент для своих вопросов. Командующий что-то вписывал в толстую, в черной клеенчатой обложке «общую» тетрадь; кончив писать, он сунул тетрадь в полевую сумку.

— Ну, пора…— объявил он,— хочу добраться до ночи… — И, подняв голову, не договорил: в окно уже светил тонкий месяц, позолоченный, как на поздравительной открытке; небо полиловело, помутнело.

— Засиделся как! — подивился он. — Время, время! Вот чего нам не хватает — времени.

Встретившись взглядом с командармом, он умолк; несколько мгновений оба молчали, и в узких, цвета зеленоватого льда глазах командующего, подпертых выдававшимися скулами, появилось выражение безучастного, чистого внимания — он приготовился слушать.

— Ты через Малиновку к нам ехал? — неожиданно для себя самого спросил командарм.— Там сегодня «юнкерсы» мост повредили. Поезжай на Арсеньевен — вернее будет.

— Восстановить мост, — приказал командующий.

— Восстанавливают, само собой. — И командарм тоже умолк.

Генерал-полковник подождал еще несколько секунд.

— Да, времени у тебя маловато — учти, Федор! — сказал он.

…Весь этот день, с утра и вот до вечера, генерал-полковник провел здесь, в войсках одной из армий своего фронта. Вместе с командармом и членом Военного совета армии он побывал в дивизиях, слушал доклады командиров и комиссаров, расспрашивал, указывал, требовал. Оставив машину на лесной просеке, он вышел на опушку и долго смотрел, как сотни людей в пилотках, в расстегнутых гимнастерках, окутанные, как туманом, красноватой пылью, били лопатами в затвердевшую глину и валили зеленые сосны — строили блиндажи. По овражку, на дне которого прозрачно поблескивал на камешках родничок, он прошел на полковой НП, укрытый старыми ветлами, откуда за перекрытием стереотрубы ему открылось ровное, по-осеннему бледное пространство, с молочно-голубой речушкой в щетинистых камышовых берегах, с желтой, как восковая свечечка, чуть двоившейся колокольней на радужном горизонте. Было относительно тихо: слабо подвывая, проплыли низко над горизонтом немецкие самолеты, где-то в тылу дробно, похоже на дятлов, постукивали зенитки. За речушкой была уже ничья земля, а за нею — немецкие линии, и неведомая угроза таилась и зрела в этом безмолвии переднего края.

Командующий походил по окопам, приглядываясь к бойцам: люди посерели, почернели, на их выгоревших гимнастерках пятнами выступила белая соль, страшны были их костистые руки в ссадинах, с обломанными ногтями, темные, как железо, лоснившиеся от ружейного масла — шутка ли: с нюня эти солдаты находились в боях!.. Там же, в полку, он и пообедал из полевой кухни, сидя на березовом пеньке с котелком борща между коленями. А возвратившись в штаб армии, он созвал это закончившееся только что совещание. Все, таким образом, было выяснено и обо всем, практически осуществимом, было говорено:

Генералы остались вдвоем

командующий сделал короткое сверху вниз движение выпрямленной кистью

Командиры закрывали папки с картами и схемами, застегивали планшеты и выходили — они были утомлены и озабочены; рассеянно, как бы про себя, улыбался начальник армейской разведки. Только что командующий фронтом резко, в пух и прах, разнес его доклад, и этот желтый от недосыпания немолодой полковник уходил с неясной улыбкой, натыкаясь, как слепой, на стулья.

Генералы остались вдвоем: командарм — генерал-лейтенант, однокашник генерал-полковника, командующего фронтом — вместе, в одном году, поступили в Академию имени Фрунзе, вместе переходили с курса на курс — подождал, пока дверь за участниками совещания закрылась, и перевел взгляд на командующего. «Ну, а теперь давай без чинов, по душам…» — было в этом взгляде, сразу изменившем замкнутое выражение его большого, в толстых морщинах лица. Генерал-лейтенант в продолжение всего совещания говорил мало, больше слушал, держась как бы даже в сторонке. И с неодобрением — это было замечено многими — покачал головой, когда командующий проговорил своим однотонно-звучным, без оттенков голосом:

— …Противник накапливает в данный момент силы на магистралях, ведущих к Москве. Но на его пути стоим мы — и у нас задача ясная: не пустить фон Бока к Москве, остановить и жесткой обороной в тактической полосе… — командующий сделал короткое сверху вниз движение выпрямленной кистью руки, будто подсекая что-то в воздухе, — разбить наступающего противника!

Далее он сказал, что, хотя армия, в которой он сейчас находится, держит оборону на важном для всего фронта южном фланге, он не обещает ей ни свежих дивизий, ни сколько-нибудь значительного усиления боевыми машинами — танками и авиацией.

— Маневрируйте, создавайте резервы из своих наличных сил,— сказал он,— и выполняйте задачу. Мне Ставка Верховного тоже ничего не обещает в ближайшем будущем.