Category: Пятнадцатая глава. УРОКИ ВЕЛИКОДУШИЯ. ПАРТИЗАНЫ

А то что если не

я хочу чтобы в каждом случае мы

— Я тоже помню… историю с Машей,— растягивая фразу, проговорил Женя.

— Могу лишь отметить твою непоследовательность. А теперь спать, ребята, всем спать, — скомандовал Богомолов.

— Еще только… Погоди, только два слова…— Женя заспешил, голос его утончился — он терял уже выдержку. — Ты вот, наверно, согласен, что героями не рождаются… Согласен, что героем может стать каждый, под влиянием обстоятельств.

— Согласен… Ну и что?— сказал Богомолов.

— А то… а то, что если не рождаются героями, то не рождаются и негодяями. Ведь так — по логике?.. Ты должен согласиться, что и трусами тоже становятся… безвольными, жалкими существами — под влиянием обстоятельств.

Среди невидимых слушателей произошло движение, кто-то коротко засмеялся от удовольствия.

— Возможно, что это и не совсем так, и не всегда,— продолжал Женя; он был добросовестен и его интересовала не полемическая победа, а истина. — Мне лично кажется, что иногда и героями и трусами рождаются. Но во всех случаях обстоятельства играют главную роль… воспитание, отношение людей, вся обстановка, — словом, обстоятельства. И способность к подвигу можно в человеке воспитать… как воспитывают талант. Можно и убить в человеке талант, даже легче, наверно, убить, чем воспитать.

— Ну, допустим… — подумав, сказал Богомолов. — И все-таки к чему эта философия в конкретном случае с Павлом Павловичем? Обстановка требует сейчас от каждого…

— Да, да, я знаю, что ты хочешь сказать, — перебил Женя.— Прости, пожалуйста… Но я хочу только… я хочу, чтобы в каждом случае мы не торопились с осуждением. Ты знаешь, я потом, после той елки… когда совсем успокоился, я много думал… Я спрашивал себя, что заставило Павла Павловича пойти на такое?.. И я не смог ответить. Ведь он тоже ужасно нервничал, ему тоже было плохо… я же отлично видел. И он вскоре уехал — ну, а почему? Он тоже был несчастен, вот что я понял. Но отчего скажите мне, отчего?..

И в этой темноте Шеня

я просто не могу о нем не

— Что, что?..

Шеня сдержался и умолк.

— Неужели ты не видишь, что этот тип — дезертир, — убежденно продолжал Сережа. — Его рота, целая рота, ты представляешь, погибла, если верить его словам. А сам он здесь, и живехонек.

— То, что он живой, еще не преступление,— сказал Шеня.

— В определенной ситуации это может стать преступлением,— сказал Богомолов.

Они сидели друг против друга на узких, грубо сколоченных скамейках, служивших им койками. Света в помещении, за поздним временем, почти не было — керосиновая коптилка, поставленная на столике дневального, у входа, мерцала, как далекая звезда. И в этой темноте Шеня не столько видел, сколько чувствовал на себе твердый взгляд товарища. Сережа Богомолов был, как всегда, серьезен, рассудителен и убежден в своей правоте. Вокруг слышалось близкое дыхание, шорохи, шевеление: товарищи теснились, прислушиваясь к их спору.

— Сегодня вопрос стоит так: или мы преградим дорогу фашизму, или погибнем, — только так. Третьего не дано, — сказал Сережа. — Третье и есть преступление.

— Это понятно. Ты говоришь так, точно ты один до этого додумался, — нетерпеливо проговорил Женя. — Победа или смерть — это понятно.

— А в таком случае я не понимаю тебя,— сказал Сережа.— Не понимаю твоего отношения к Павлу Павловичу. Собственно, что ты хочешь доказать?

— Ничего особенного. Просто, пока с человеком не разобрались, пока он не осужден, — он не осужден.

— Но пока он не оправдан — он не оправ — дан… — сказал Сережа.— Все говорит против Павла Павловича. А ты как будто сочувствуешь ему.

— Сочувствую? Еще не знаю… Но даже подумать страшно, как сейчас ему плохо…— сказал Женя.

— И тебе его жалко? Правда, жалко? — спросил кто-то за его спиной. — Нет, правда жалко?! Чудишь, дорогой товарищ!

— Я просто не могу о нем не думать,— признался Женя.

— Все-таки ты меня удивляешь. — Сережа Богомолов во всех вопросах добивался полной ясности. — Особенно интересно, что все это говоришь ты… Я помню, как ты подбивал нас устроить бойкот нашему завучу, не ходить на его уроки… после той истории с Машей.

Пулю ему в

а возможно что наш павел павлович и заслужил

— Знаете, положение обязывает,—с легкой иронией проговорил он.— Я до сегодняшнего дня не курил, но теперь, наверно, придется.

Казалось, он совсем не помнил уже той скверной истории, что случилась на школьной елке четыре года назад. Павел Павлович заколебался, глядя на пачку папирос… И, к изумлению Шени, слезы потекли по его щекам, застревая в курчавой небритости.

— Шеня, — расслабленно пробормотал он и потянулся к пачке.

Но тут же испуганно отдернул руку.

— Папиросочку ему, шкуре! — раздался на весь коридор резкий голос конвоира… До этой минуты конвоир словно бы отсутствовал, сидя рядом, с берданкой между коленями, погруженный в свое раздумье. — Пулю ему в лоб, а не папиросочку! — закричал он. — И ты проходи, проходи, Шенька! Двигай, двигай! Проходи, куда тебе надо!

Было непонятно, с чего он внезапно рассвирепел.

— Ну зачем?! — Шеня болезненно поморщился.— Не надо так…

Он знал этого бойца — шофера из Спасского, молодого, благодушного, недавно женившегося парня; не один раз Ваня Соколенок — так звали парня — подвозил его в город.

— А ты поучи меня, как надо…— Соколенок встал со скамейки,— не то я тебя поучу… А ну, вали, Шенька, отсюда! С арестованными печки-лавочки не разрешаются. Может, еще поцелуешься с этой шкурой?

— Уходите, Шеня, прошу вас! — моляще проговорил Павел Павлович, откинулся к стене и закрыл глаза.

…Потом внушение Серебрянникову сделал Сережа Богомолов, школьный комсомольский секретарь, а ныне командир третьей роты. Объяснение происходило в клубе лесхоза, ставшем их казармой; парням были предоставлены скамейки в зале, девушкам отвели сцену — маленькую эстраду, отделенную полотняным занавесом.

— А возможно, что наш Павел Павлович и заслужил свою пулю, — сказал Сережа. — Твоя доброта, Шеня, конечно, прекрасна, но никому сегодня не нужна… Сегодня такую доброту можно назвать соучастием.

— Соучастием? В чем?

Шеня вскочил, но затем снова сел и заговорил с нарочитой расстановкой:

— Я не понимаю тебя… Сережа!

Не столь давно он, Шеня Серебрянников, со свойственной ему склонностью к самоанализу пришел к выводу, что он слишком нервен, экспансивен, слишком всегда возбужден. И он решил заняться воспитанием самообладания — качества, по его мнению, необходимого, чтобы называться интеллигентным человеком.

— Соучастием в преступлении,— сказал Богомолов.

Сменившись с поста

серебрянников в нерешительности постоял поправил на

Во дворе лесхоза, завидев на крыльце конторы стоявшего там на посту Женю Серебрянникова с винтовкой, Павел Павлович, как оглушенный, лунатически повернул назад к воротам — его схватили. И впредь до выяснения всех обстоятельств к нему приставили конвоира. Теперь он впал в какое-то беспокойное смирение: искательно всматривался в лица, вздрагивал, когда к нему обращались. Но, надо сказать, с жадностью набросился на миску гречневой каши, которой его покормили.

Временно его посадили на лавку в коридоре. Мимо проходили бойцы, любопытно на него косясь, а среди бойцов и его бывшие питомцы — третья рота вся поместилась тут же по коридору в клубе лесхоза. Ребята приостанавливались в отдалении, разглядывали Павла Павловича, стесняясь подойти ближе; он с беглой улыбкой тоже нет-нет да и поглядывал на них; «Вот какая нелепость, ребята!» — говорила как будто эта улыбка на грязном, в потеках лице, поросшем курчавой щетиной.

Сменившись с поста, задержался около него Шеня Серебрянников.

— Здрасьте,— сказал Шеня и поклонился. — Что с вами, Павел Павлович?! Попали, я вижу, в переделку?

Тот, глядя снизу, заморгал, точно ожидая удара.

— Серебрянников?..— опасливо выговорил он.

— Угадали, Павел Павлович! Я — Серебрянников… Здесь, между прочим, весь наш класс. Но что такое с вами?

— А вот видишь…

И последовала длинная пауза: Павел Павлович силился, казалось, собраться с мыслями, чтобы все объяснить, но это ему не удалось.

— Идите, Шеня… идите, — тихо попросил он.

Серебрянников в нерешительности постоял, поправил на плече ремень винтовки, снял кепку и пригладил тщательно, на прямой пробор расчесанные волосы — он и здесь заботился о своей внешности.

— Может быть, вам что-нибудь надо? — спросил Шеня. — Вы курите? Я уже не помню, курили вы или нет. А нам сегодня выдали шикарное курево.

И Шеня вытащил из кармана своего серенького пальто, перешитого в Спасском лучшим мастером из старой солдатской шинели отца, надорванную пачку «Севера».

Самосуд кое как пригрелся под своим

новогоднее происшествие долго еще занимало

В партизанский отряд Леонтьев тем не менее пришел одним из первых со своим наградным оружием: именной шашкой.

«Задумываются люди, — послушав его, сказал себе Сергей Алексеевич. — И надо ли бояться того, что задумываются? Слишком все серьезно… Но может быть, и не время сейчас судить нас за наши ошибки? Да и надо еще разобраться, где ошибка, в чем?.. Вот чертов агитатор! ..»

Усталость брала верх… Самосуд кое-как пригрелся под своим брезентовым колпаком, и дремота одолевала его. А Леонтьев все не унимался, посылая куда-то в шумящее пространство свои укоризны, не заботясь, слушают его или нет.

Было уже около полуночи, когда Самосуд со спутниками добрался наконец до расположения полка. Но и в штабе партизанского имени Красной гвардии полка никто еще не спал. Командиры и политруки рот, собравшиеся в конторе лесхоза, надымили до сизого тумана самокрутками, дожидаясь возвращения Самосуда, а бывший школьный завхоз Петр Дмитриевич обсуждал с поварами раскладку на завтра…

Не спала и вся третья рота — вчерашние школьники из Спасского. Им вообще было не до сна, слишком много необычайного ворвалось в их жизнь: жестокая, уже не в воображении, близость опасности, грубая простота их нового лагерного быта, острое ощущение своей мгновенно наступившей солдатской взрослости. А еще всю роту взбудоражило удивительное событие: в полку объявился их давнишний завуч Павел Павлович, бесследно исчезнувший после той новогодней ночи.

Запомнился Павел Павлович в Спасском не только Жене Серебрянникову, с которым у него произошел тогда конфликт. Новогоднее происшествие долго еще занимало умы и педагогов и школьников, вызывая различные предположения… И объявился бывший завуч, а точнее, его привели сегодня в лагерь в весьма печальном виде разведчики. Шинелька висела на нем лохмотьями, он был до невозможности грязен, голоден и напуган — напуган до крайности. Разведчики доложили, что нашли его, углядев в лесу на полянке в копне сена торчавший наружу разбитый сапог — человек спал в копне. Сперва он здорово перетрусил, когда его разбудили, слова не мог выговорить, потом обрадовался, удостоверившись, что он у своих, и даже полез обниматься. Он рассказал, что рота, которой он командовал, была вся уничтожена — расстреляна и раздавлена танками, а сам он — один, оставшийся в живых, — несколько дней уже вот так спасался в лесу. И он, кажется, был озадачен тем, что его рассказ не вызвал участия — его слушали с угрюмым недоверием. По дороге в партизанский лагерь на Павла Павловича опять напал страх — он замолчал и все поглядывал по сторонам, точно выбирая момент, чтобы задать стрекача.

Австрию порешил Францию порешил также и

и один этот монотонно

Самосуд со спутниками: новым начальником штаба Аристарховым и с Войцехом Осенкой, взятым для связи, отправился сразу же после ужина к себе в полк. То была малоприятная поездка — под ледяным дождем, в кромешной тьме. И можно было только дивиться, по каким признакам возница Кирилл Леонтьев, правда, коренной местный житель, находил верное направление, да еще по новой кружной дороге, в этом первозданном смешении воды, зыбкой тверди и неожиданных предметов, будто плававших в хаосе: деревьев, пней, заборов, хат.

А Леонтьев даже еще обнаружил желание побеседовать. Впрочем, он был так полон своими мыслями, что ему хватало и себя одного — он не ждал ответов, он сам давал их себе. Сергей Алексеевич, укрытый брезентовым плащом с капюшоном, подремывал, качаясь в телеге — он мог бы, кажется, уснуть сейчас стоя, — и, просыпаясь от внезапного толчка, от холодной ветки, мазнувшей по лицу, он слышал все ту же бубнящую речь:

— …Договор зачем с ним подписывали? Как про тот договор скажете, товарищ командир? Выходит, ошибочка получилась, обвел он нас… Австрию порешил, Францию порешил, также и другие страны, набрался силы, короче говоря. Теперь и на нас, православных… А ну тяни, сивка-бурка! Чего стала? Давай, тяни!

Хлестко хлопали вожжи, шлепали по грязи лошадиные копыта, скрипела телега, заваливаясь в промоины, мощно шумел рушащийся на лес водопад. А из накинутой на голову Леонтьева овчины глухо слышалось:

— Сейчас, значит, мы объясняем; вероломное нападение! А чего было от него, от фашиста, от лютого хищника, ждать?! Кому поверили, с кем за ручку здоровались?..

Спутники Леонтьева хранили безмолвие… Аристархов накрылся рядном, зарылся в сено и тоже, должно быть, задремал. Поляк, молодой человек, то и дело соскакивал с повозки, чтобы полегче было лошади, и шагал рядом. И один этот монотонно-укоряющий голос, не усиливаясь и не ослабевая, раздавался на качающейся, будто плывущей в штормовом океане скорлупке, телеге.

Сергей Алексеевич подумал, что следовало бы потолковать с Леонтьевым… Это была личность довольно известная в районе: старый вояка, конник Буденного, вернувшийся с гражданской войны с именным боевым оружием, Леонтьев вскорости ухитрился восстановить против себя и соседей, и сельское начальство. Был он строптив, неуживчив, настроен всегда максималистски и твердо знал, что во всех случаях прямая линия есть кратчайшая. Феи, стоявшие у его колыбели — лубяной «колыс-ки», подвешенной к мохнатому от копоти потолку, в слепой о два окошечка избе, где он появился на свет, — одарили его трудным подарком — духом вечного неудовольствия и критики. За активное несогласие с новой экономической политикой Леонтьева исключили из партии, а было ему к тому времени под сорок. Дальше конюха в родном колхозе он уже не пошел. Но и правленцы в колхозе, и сельсоветское начальство побаивались этого колхозного Марата, начитанного непримиримого оратора-обличите-ля на всех собраниях…