Category: Семнадцатая глава. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ АВРААМА. ОТЦЫ И ДЕТИ

Теперь вот отдаю детей В мглистой

кусочек свинца в ничтожное мгновение мог разрушить

«Не много ли для одной человеческой жизни? — спрашивал он. — А, Сергей?»

Он вспоминал о прошлых своих утратах… Были тюремные одиночки, каменные коробки, в которых его товарищи сходили с ума. Были виселицы 1907, 1908 годов и военно-полевые суды в 1916-м, были Каховка, Перекоп, Кронштадт, где в братских могилах спят его товарищи. Были деникинская контрразведка, эсеровский террор, кулацкие мятежи…, Если ненависть врагов не убивала коммунистов, их смертельно ранили клевета или подозрительность… А уцелевшие смыкались, закрывая собой бреши, и шли дальше, как под нескончаемым обстрелом, как в атаке, начавшейся еще в прошлом столетии и еще раньше, где-то в плохо уже проницаемом тумане веков.

— Чертовы старики! — пробормотал Самосуд. — Двужильные!.. И ты чертов старик, Сергей!

Вдруг он странно, судорожно засмеялся — то ли от гордости, то ли чтоб не заплакать от своего слишком трудного волнения.

«Отдавал, что имел… Все, что имел… — подумал он с этим странным смехом. — Теперь вот отдаю детей»

В мглистой глубине просеки засветился красноватый огонь — повара уже готовили завтрак… Вскоре огонь пропал — закрыли, должно быть, дверцу походной кухни. Набежал предрассветный ветер, коснулся расплывчатых верхушек елей, и черные башни зашатались.

«А ведь это от твоего эгоизма… — Сергей Алексеевич опять хохотнул, — ты ведь для себя, если честно, совсем честно, для себя старался… Все счастья хотел, полного! Ты же чертов эгоист, Сергей!»

Ои прямо-таки затрясся от тихого хохота. Но затем ею веселье разом и прошло… Конечно же, полное счастье было возможно только через всеобщее… через всеобщее! «Откуда это? — задумался Сергей Алексеевич. — Да, да—Гракх Бабеф, письмо перед казнью…»

Мысли Сергея Алексеевича вернулись к началу его разговора с самим собой. Он искал у себя же самого — у кого же еще? — утешения… Но шла все та же война — вековечная — то обманчиво затихавшая, уходившая в глубину жизни, то вырывавшаяся наружу. Бой, что предстоял ему, Самосуду, сегодня, был продолжением прошлых боев. И разве он мог посчитать себя вправе уберечь что-либо в этой войне лишь для себя одного, для своего спокойствия, для своей любви?..

Сергей Алексеевич словно бы примолк внутренне… Нет, не минула его и эта ужасная чаша. Кусочек свинца в ничтожное мгновение мог разрушить то, что с таким терпением, таким искусством он долго, годами создавал… И не было для него утешения…

Вблизи раздалось петушиное пение: невидимый певец со звонкой яростью на всю округу длинно прокукарекал. И откуда-то на его исступленный призыв отозвался другой такой же самозабвенный вестник нового дня.

«Пора будить… — подумал Сергей Алексеевич. — Время…»

Выдирая ноги из залившего двор жидкого месива, он пошёл к дому.

…Связные, ушедшие к ополченцам еще ночью: поляк Осенка и боец полка Феофанов, все не возвращались; миновало позднее осеннее утро, время подошло к полудню — их все не было. И Самосуд медлил, колеблясь и не зная, что же там сейчас происходит — в городе и на переправе: прорвались ли к ней немцы или их и сегодня удалось отбросить? Восстановлен ли мост, началась ли эвакуация или немцы хозяйничают уже на реке?.. Вчера в Доме учителя с командиром ополченского батальона было договорено, что партизанский полк придет к ополченцам на помощь: партизаны в критический момент должны были ударить в тыл врагу, рвавшемуся к переправе. И командир ополченцев обязался прислать рано утром Самосуду со связным «обстановку», подтвердить договоренность и указать час атаки. Могло случиться, что лучший момент для удара еще не наступил, могло случиться и так, что этот удар уже опоздал. И если реденькое прикрытие на переправе было смято, сброшено в реку, то атака партизан оказалась бы не только бесполезной, но и гибельной для них.

Кто дал тебе право В памяти

и он умолчал о том что

«Кто же ты, Сергей Самосуд? — спросил он себя, спросил так, точно вопрос давно уже возник у него, а он все уходил от ответа. — Что ж ты делаешь? Кто дал тебе право?..»

В памяти Сергея Алексеевича проносились какие-то пустяковые мелочи: класс решает задачки, три десятка голов склонились над партами… Безутешно рыдает восьмилетний Шеня Серебрянников, он потерял свой ластик — этот мальчик вообще был ужасной плаксой… Две-надиатилетняя Таня Гайдай украдкой, сунув голову под крышку парты, щиплет свои щечки, чтобы они разрумянились, — Таня, кажется, родилась кокеткой._ А сегодня Женя боец, а Таня сандружинница! И Сергей Алексеевич будто в непонимании развел руками…

«Как возможно?- — допытывался он у себя. — Неужто ж ты не мог уберечь хотя бы их, этих мальчишек и девчонок?!»

Он испытывал совершенно родительское сокрушение.™ Несколько часов тому назад на совещании командиров рот он сам сказал, что рассчитывать на успех в предстоящем бою можно, только нанеся удар всем полкам: каждая винтовка должна стрелять. И он умолчал о том, что сама эта операция продиктована едва ли не отчаянием, — впрочем, это понимали все. Однако и уклониться от нее было невозможно — речь шла о спасении сотен беспомощных людей: раненых из застрявшего здесь армейского госпиталя, беженцев, да и драгоценного военного имущества. И, отдавая приказ командирам рот, Самосуд тогда, на совещании, был прежде всего старшим командиром,- трезво оценившим обстановку. Теперь он с внутренней, неизъяснимой усмешкой сказал себе:

«Получается, как в Библии — жертвоприношение Авраама, у которого бог потребовал сына».

Если б кто-нибудь из бойцов видел сейчас Самосуда, он решил бы, что их командир повредился в рассудке: Сергей Алексеевич как будто разговаривал с незримым собеседником — жестикулировал, пожимал плечами, качал осуждающе головой.

Первый бой Он выпрямился в кресле

по скользким от натасканной

Сергей Алексеевич проснулся с таким ощущением, точно кто-то его разбудил. «Кто это? Что? Тревога?» — чуть не спросил он. И услышал лишь равномерное похрапывание Аристархова, спавшего тут же, на. составленных стульях, — никого больше не было в кабинете директора лесхоза, где они устроились.

«Бой!.. — вспомнил Сергей Алексеевич. — Ребята… Первый бой!» Он выпрямился в кресле, в котором собрался провести остаток ночи, нашарил электрический фонарик на столе, включил, посмотрел на свои наручные часы в старомодном ремешке-гнезде: до подъема оставалось еще около часа — он спал созсем немного. Но сон уже отлетел…

«Вот и этот день… Ребята идут в бой, —; повторил про себя Сергей Алексеевич. — Все мои, весь класс!» И безымянное, вязкое томление овладело им.

Натянув сапоги, которые так и не просохли, накинув на плечи пальто, Сергей Алексеевич вышел в тихий коридор. Почему-то эта тишина дома, в котором спало множество людей, усиливала его неотчетливое беспокойство… На крыльце темный воздух обдал его сырым, как из колодца, холодом, и озноб прошел по спине. Во дворе, как и в доме, было также тревожно-тихо — дождь иерестал, не слышалось и стрельбы, часовой с неясно серевшим лицом безмолвно посторонился, и слабо стукнул о перильца приклад винтовки.

По скользким от натасканной слякоти ступенькам Сергей Алексеевич сошел во двор, поплотнее запахнулся. „ А озноб все не унимался, даже челюсти начали подрагивать и было уже непонятно, что это: телесное страдание или душевное.

«Что со’мной? — подивился Сергей Алексеевич. — Ведь не трушу нее я, в самом деле? Этого еще не хватало!»

Но что-то необычное все-таки происходило с ним… Впервые за последние дни он остался наедине с самим собой, и то, о чем ему никак не удавалось с собой поговорить — попросту не было времени, чтобы оглянуться на себя, но что смутно будоражило, возвысило голос в его душе.

Сергей Алексеевич выбрался за ворота и долго стоял там, вглядываясь в туманную глубину широкой просеки, в обложенное тучами, грифельного цвета небо; верхушки высоченных елей чернели, уменьшаясь в перспективе, как сторожевые башни.