Category: Шестнадцатая глава. БОЙ ЗА ДОМ. ВСЕ, КТО МОГУТ СТРЕЛЯТЬ

А в зальце на кушетке сидели

пани ирена обняла его голову

Теперь стрелял уже весь дом. Будто молотком по железу, бешено колотил внизу, под Истоминым, пулемет, хлопали вразброд винтовки и пистолеты. Виктор Константинович, прицелившись, свалил еще одну каску в саду — сад опустел, и он перебрался к другому окну, занавешенному ковром. Отведя винтовкой ковер, он даже обрадовался, точно увидел своих старых знакомых: внизу на изгибе улицы стояли утренние автоматчики, возвратившиеся из разведки; они совещались, куда им теперь повернуть. И Виктор Константинович мог бы поклясться, что одного из них он тоже уложил — наповал, головой в дождевое озерцо! Остальные мигом исчезли — это принесло ему некоторое облегчение.

А в зальце, на кушетке, сидели все вместе женщины: Лена, Настя, пани Ирена и сандру-жинница, которую тоже звали Настей. Пани Ирена молча, однообразно поглаживала Лену по плечу — ее сочувствие было неподдельным, но и мысль о муже не покидала ее — она прислушивалась. И когда стрельба несколько утихла, она побежала на’другую половину дома. Пан Юзеф, странно неподвижный, точно одеревеневший, сидел сбоку, у раскрытого окна в комнатке Ольги Александровны с револьвером в руке и не сразу, медленно повернулся к жене.

— Я посижу немного с тобой, — сказала пани Ирена, улыбнувшись через силу.

— Не надо! — попросил он. — Иди, иди к женщинам! Я сам…

Он принял прежнее положение у окна, но затем вновь повернулся:

— Ты видишь, я ничего… я в порядке. — Он скривился, тоже пытаясь улыбаться. — Я уже стрелял…

Пани Ирена обняла его голову, поцеловала и отступила, не сводя с него глаз; лишь за дверью, не сдержавшись, она всхлипнула, прислонившись к стене.

А Лена время от времени спохватывалась и совала руку в карман своего плащика, проверяя, лежит ли там ее наган… Настя силилась держаться, сидела прямо, со стиснутыми зубами, но съеживалась и закрывала глаза, когда стрельба становилась чаще. И Настя другая, сандружинница, громко говорила:

— Ничего, сестрички, ничего, отобъемся!

Она, самая бывалая, считала себя обязанной подбадривать других.

И одиноко в своей келье у трупа сестры сидела слепая Мария Александровна…

В ту минуту убийства у нее, оглушенной выстрелом, помрачилось сознание: она заметалась, натыкаясь на стены, на горшки с цветами, споткнулась о тело сестры и опустилась подле него на пол — ее мозг отказался принять случившееся. Так ее и нашли, сидящей на полу: слепая очень тихо окликала:

Иди отсюда отрывисто бросил Виктор Константинович нечего

мальчик однако не отозвался даже не шевельнулся лежа

— Дядько, побачьте! — выдохнул он.

Внизу, в соседнем саду, между голых ветвей, мелькали округлые, тусклые колпаки с рожками — каски… И Виктор Константинович, страшно заторопившись, сунул в окно винтовку, приложился и выпалил — точно так же, как палил вчера. Но сейчас до цели было гораздо дальше, колпаки двигались, и он ни в один не попал. Вторая пуля, выпущенная, как и первая, впопыхах, тоже бесследно куда-то унеслась. Правда, среди немецких колпаков произошло суетливое движение, они рассыпались, и их стало как будто меньше.

— Эх! — над ухом Истомина крикнул Гриша. — За молочком пошли.

— Что?.. За каким молочком?.. — не понял Виктор Константинович.

— Пульки, кажу, за молочком пошли, — объяснил Гриша.

— Иди отсюда, — отрывисто бросил Виктор Константинович, — нечего тебе здесь…

— А вы не волнуйтеся, дядько! Аккуратно треба, — подал совет Гриша.

— Иди, тебе сказано…

Виктор Константинович не договорил: между ветками блеснуло желтое пламя, и над их головами грубо, дробно загремело — пули пробили железный козырек над окном, тесовую обшивку на торце и ушли в чердачные балки; запахло сухой подогретой пылью.

— Яны так само, як невученые, — сказал Гриша, — так само мажуть…

— Иди, иди, — не помня себя, в тоске, в спешке повторял Виктор Константинович.

Взгляд его задержался на одной из оставшихся в саду касок; она, казалось, висела на стволе дерева, фигуры солдата под нею не было видно. И Виктор Константинович, как по наитию, взял чуть ниже каски… Сквозь дымок выстрела он разглядел, как она словно бы сорвалась с дерева, а тело солдата ткнулось в кучу опавших листьев и стало перекатываться.

— А!.. Ты видел?! — закричал он. — Видел, Гриша?!

Но и оба они в ту же секунду растянулись на песке, что был насыпан между балками: по крыше опять оглушающе загремело. Виктор Константинович подождал, пока не стало тихо.

— Теперь беги, быстро! — крикнул он. — Беги, Гриша, поднимай тревогу!

Мальчик, однако, не отозвался, даже не шевельнулся, лежа ничком, спрятав лицо в песке. Он не поднялся, и когда Истомин подтолкнул его, только откачнулась набок голова. А на этой стриженой, плюшевой голове, над ухом, Истомин увидел крохотное темное отверстие, — и лишь несколько красных капелек вытекло из раны. Виктор Константинович машинально зашарил по карманам, ища платок, чтобы вытереть капельки. Не смея поверить в то, что произошло, он в страхе, бормоча бессмысленно «сейчас, сейчас», перевернул тело Гркши на спину, приложил ухо к остренькой груди. Там было совсем тихо, словно бы пусто… И, поняв, что мальчику ничего уже не надо, Истомин стал неумело, безобразно ругаться — впервые в своей жизни. Ругаясь, он дозарядил винтовку и опять подполз на коленях к окну.

И то что все

а для своего командного пункта веретенников выбрал библиотеку

— Кормящую мать, а также граждан сверх-призывного возраста (это относилось к погорельцам) попрошу пройти в укрытие в саду. И находиться там, в погребке, впредь до отбоя. Всем, имеющим оружие, остаться при мне! — скомандовал он.

Его взгляд нашел Лену, и он, смягчившись, проговорил:

— Не смею приказывать, однако же убедительно прошу —в укрытие. Искренне сочувствую!

Лена, заплаканная, бледная, будто оробевшая, оглянулась на Федерико. Тот кивнул ей; он выглядел сердитым, но словно бы просветленным, ясным.

А дальше Веретенников, действуя также по вдохновению, разместил людей по огневым точкам, то есть по комнатам и окнам. И то, что все это действительно было близко к сумасшествию, никого уже не останавливало, потому что эта сумасшедшая неоглядность заразила каждого. Спустя четверть часа Дом учителя являл собою маленькую крепость — увы, с явно недостаточным и плохо вооруженным гарнизоном.

Пулеметчиков Веретенников посадил на главном направлении, в угловой общей спальне, откуда из окон можно было держать под обстрелом и улицу и перекресток.

— Меняйте огневую позицию; туда-сюда, по обстановке, — указал он.

— Боезапаса у нас кот наплакал! — пожаловался пулеметчик с замотанной шеей — первый номер. — Всего два диска. Озаботиться бы, товарищ лейтенант.

— Ведите прицельный огонь, — ни секунды не помедлив, ответил Веретенников.

Истомина он отправил на чердак.

— Рассчитываю на ваш снайперский глаз. Ведите круговое наблюдение. Желаю успеха, — напутствовал он.

И Виктор Константинович послушно зака-рабкался со своей винтовкой наверх; за ним увязался и Гриша.

— Дяденька, я вам помогать буду, — поднимаясь сзади по лестнице, пообещал мальчик. — На обе стороны доглядать будем.

Кулик, Федерико и Барановский засели по заднему фасаду дома, приоткрыли створки окон, примостились, кто на коленях, кто стоя сбоку; пограничники-связисты и еще двое бойцов устроились на веранде и в зальце. А для своего командного пункта Веретенников выбрал библиотеку — здесь он был примерно в центре всей позиции. Вспомнив, что ему понадобится связной, он назначил на эту должность шофера Кобякова.

Тем временем сандружинница из ополченского батальона смывала со стола в зальце вчерашнюю кровь, готовилась к приему новых раненых, а Настя поставила в кухне кипятить воду. Лена притащила охапку чистых простыней и принялась с пани Иреной рвать их на длинные полоски бинтов. Все молчали, спешили, подчинившись одной общей необходимости, не оставлявшей места ни для размышлений, ни для жалоб…

И эта торопливая работа еще не окончилась, когда наверху, на чердаке, ударил выстрел — Истомин открыл огонь…

На этот раз первым обнаружил врагов Гриша. Мальчик был совсем простужен, чихал, сопел, узкое личико его блестело испариной, но видел он своими выпуклыми, круглыми, как у птиц, глазами по-птичьи зорко. Обзору из торцового окна, у которого он топтался подле Истомина, мешали крыши построек, стоявших ближе к перекрестку, — чердак Дома учителя почти не возвышался над ними, лишь вдалеке, километров с двух, открывался кусок черного, распаханного под озимь поля и пустынной дороги, отливавшей ртутным блеском; дорога пропадала в лесу, тянувшемся стеной по горизонту. И ни Виктор Константинович, ни Гриша не углядели, откуда немцы вышли к самой окраине. Вдруг Гриша схватил своей горячей, с отросшими, царапающими ногтями рукой руку Истомина.

Задача остановить противника если он сунется и

маленький техник интендант ощущал себя сейчас даже

Он не успел, да и не пытался рассчитать все «за» и «против», вероятно, слишком уж несоразмерно выглядели эти «за» и «против»: горсточка случайно оказавшихся в одном месте людей против регулярной наступающей части. Но Веретенников действовал сейчас не по расчету, а по вдохновению — он и внешне изменился. Истомину казалось, что в черненьких глазках маленького техника-интенданта, отдававшего своим звенящим тенорком приказы, горел огонек безумия. Однако и сам Виктор Константинович с какой-то заразительной готовностью этим приказам подчинялся.

— Занимаем все круговую оборону! — объявил Веретенников сбежавшимся к нему жильцам и постояльцам дома. — Задача: остановить противника, если он сунется, и держаться до прихода подкрепления.

Он лишь понаслышке знал, что это такое — круговая оборона, и совсем не знал, когда придет подкрепление, и придет ли оно вообще. Но ему было с безжалостностью понятно: если немцам удастся ударить в спину ополченцам, смять и прорваться к переправе, то всем: и там, на реке, и тут, будет один конец — смерть или плен, то есть смерть с небольшой отсрочкой. Ну и, конечно, нестерпимо было бы видеть, как те богатства, которые он, Веретенников, раздобыл для своей дивизии: бочки сливочного масла, мешки сушеного картофеля, кадки с медом, — попадут в загребущие руки жадных до лакомства фрицев.

— Есть вопросы? — осведомился он.

И обвел своим безумным взглядом эту пеструю, встрепанную, полуодетую, безмолвную кучку людей, обступивших его: мужчин с помятыми со сна лицами, женщин — хозяйскую племянницу Лену с красными от слез веками (ночью убили ее тетку), сандружинницу из ополченцев, польку пани Ирену, торопливо закалывающую волосы. Пулеметчик с замотанной шеей ступил вперед, желая что-то сказать.

.— У вас что? — спросил, не дожидаясь, Веретенников. — Замечу, что книги жалоб и предложений у меня в данное время нет… Ага, вопросов тоже нет… Отрадно! — заключил он.

Маленький техник-интендант ощущал себя сейчас даже увеличившимся в росте и раздавшимся в плечах •— с мальчишеских лет еще, смутно, как в полусне, предчувствовал он эту свою минуту. И ее ожидание жило в нем, чем бы он ни занимался — продажей хлебобулочных изделий или другими текущими, совсем не воинственными делами. Сегодня, сейчас, эта его главная минута наступила — Веретенников был, как никогда раньше, самим собой. И словно бы ликование — гневное, хмельное — овладело его душой! А самое удивительное было то, что и людям, внимавшим Веретенникову, он представлялся сейчас единственно имеющим право приказывать им, все точно знающим, все умеющим, за все ответственным. Молодая женщина, прибежавшая вчера из Спасского, смотрела на него с упованием.

Только стало светлеть когда на перекрестке

веретенников при всей своей

Дождь к утру перестал, но небо было закрыто облаками, и рассвет наступил с опозданием. Он словно бы милостиво помедлил, даря людям еще немного ночной тишины. Лишь с востока, уже не с запада, а из тыла, доносились глухие орудийные вздохи — там и ночью не ослабевал бой.

Первым у Дома учителя увидел немцев Истомин — это произошло на исходе его предутренних караульных часов. Только стало светлеть, когда на перекрестке, в начале улицы, обозначилось несколько расплывчатых теней. Держась ближе к заборам, почерневшим за дождливую ночь, серые тени медленно и почти бесшумно приближались. Но, даже начав различать немецкие глубокие каски, автоматы, похожие на больших черных насекомых, усевшихся на животах этих солдат, Истомин не сразу уразумел, что перед ним немцыг — таким неожиданным было их тихое возникновение. А те просто не заметили его, смотревшего на улицу сквозь щель в неплотно притворенных воротах.

Гуськом, в затылок друг другу, они прошли мимо, осторожно ступая в полузатопленной траве, прошли и исчезли за поворотом; их было четверо — автоматчиков. И Виктор Константинович с’заколотившимся сердцем, побежал будить Веретенникова. А когда тот объявил тревогу и все уже были на ногах, в доме задребезжали уцелевшие стекла: возобновился бой на южной окраине города, на большаке, — немцы начали там с огневого налета.

Веретенников при всей своей боевой неопытности рассудил правильно: Истомин видел немецких разведчиков. И это значило, что теперь надо было ждать атаки и здесь, на северной окраине, со стороны Красносельской дачи. Немцы вознамерились, видимо, нанести удар в тыл ополченцам, оборонявшимся на большаке, разгромить их, захватить наконец переправу… И техник-интендант 2 ранга по мгновенному побуждению взял здесь на себя командование. Он отправил одного из ночевавших в доме бойцов с донесением к командиру ополченцев, а сам со всеми, кто еще находился в доме, стал готовиться к бою.