Истомин подождал немного

потом повторилось ближе и

Виктор Константинович закрыл лицо рукой — он ощутил тесноту в груди, поднимавшуюся выше, к горлу,— казалось, сию минуту у него хлынут слезы, он больно прикусил губу. Но это были бы — в том и заключалось главное чудо! — слезы облегчения в горе. Отняв от лица руку, он огляделся — ничего не изменилось в комнате, да и, конечно, за ее стенами… Но Виктору Константиновичу сделалось свободнее, чище на душе. Он и сам не понимал, что же, собственно, с ним произошло, но чувствовал себя как после обильных слез, точно он и в самом деле выплакался.

И опять пианист не доиграл до конца, опять ему что-то помешало, он сбился на полуфразе, повторил ее и оборвал. Истомин подождал немного, встал и направился к двери — ему надо было узнать, почему этот волшебник ничего не доигрывает до конца, и хотелось побыть около него.

Но раздались топотание каблучков, стук в дверь — ив комнату, не ожидая разрешения, быстро вошла молодая женщина — вошла, как входят с тревожной вестью. На миг она остановилась на пороге, и словно бы ветерок обдувал всю ее — ладную, крепенькую, в клетчатом жакетике, в такой же клетчатой юбке, приоткрывшейся на коленках. Медленным, плавным движением она вскинула голову и с достоинством повела ею.

— Пшепрашам, панове,— произнесла она голосом нежным и хрипловатым. — Пан Вой-цех, на хвилёчкен! Проше, ласкбве!

Светлые, остриженные по плечи волосы, выцветшие под солнцем бровки, веснушки делали ее похожей на мальчика. И неожиданно было видеть. на этом милом, чуть скуластом лице алые, нарисованные помадой губы.

Осенка поднялся с койки.

— Цо там,—с укором спросил он, — пани Ирена?

А из глубины дома, как эхо, донеслось:

— Ирена! — Потом повторилось ближе, и тоже с укором: — Ирена! Не требо.

И в библиотеке появился из зальца кто-то еще. В открытую дверь Истомин успел рассмотреть лишь, что человек был очень худ, желто-бледен и что шея у него толсто обмотана бинтом.

Пани Ирена обернулась все тем же движением полным достоинства, и ее лицо мгновенно изменилось, точно обдувавший ее ветерок сразу утих, — она мягко улыбнулась.

— Юзеф, дроги, мы зараз!2 — отозвалась она. — Пшепрашам, панове, пшепрашам, пан Самосуд!

Она заспешила назад в библиотеку. Коснувшись кончиками пальцев плеча мужчины, которого звали Юзефом, как бы поставив свою метку, она повела его обратно в зальце. И уже оттуда донеслось еще раз:

Comments are closed.