Неужели ты не понимал что твое молчание

профессиональная осторожность не позволила дмитрию александровичу полностью открыться

— Митенька, откуда ты? Боже, какое счастье, что ты жив!

А он, Митя, словно бы и не принимал всерьез ее расспросов — улыбался, отделываясь ничего не значащими фразами:

— Бродил по свету, путешествовал… — и коротко похохатывал.

— Слава богу, слава богу! — настойчиво повторяла она, убеждая самое себя.— Хоть бы ты папе написал, хоть бы одно слово. Папа так ждал тебя.

— Отец не дожил, да!.. Шаль!.. Славный был старик, хотя и либерал. — И брат Мчтя опять почему — то хохотнул. — Фейерверки любил, всякие там свечи колеса…

— Ах, Митя, мы так настрадались, наплакались!.. — воскликнула Ольга Александроз-на. — Папа не мог утешиться… Неужели ты не понимал, что твое молчание жестоко! Жестоко!

— Весной к вам приходил человек от меня… Был у вас мой Лепорелло? — спросил он.

— Только напугал нас с Олей, — подала свой ангельский голос Маша. — Не сказал ничего определенного. Мы не знали, что подумать.

Улыбка держалась еще на лице Дмитрия Александровича, но он испытывал уже порядочную докуку. Решительно все в родных местах, даже здесь, в родном доме, обмануло его — даже свидание с сестрами не доставило ни особенной радости, ни развлечения. Да и такой разве — на чердаке, среди старого хлама — представлялась ему встреча со своей семьей, ради которой он и предпринял эту опасную экспедицию!.. Не прошло и получаса, как он расцеловался со старшей сестрой, с Олей, единственной, кого он с удовольствием вспоминал все годы, а ему уж не терпелось прервать их свидание. Прежней красавицы сестры, когда-то тревожившей его мальчишеское воображение, не было больше, была дряхлая не по летам старуха, со свистящей одышкой, со слоновьими ногами. А ее дотошное любопытство: почему, да как, да откуда ты — вызывало раздражение: не мог же он ей сразу все о себе сказать?! Профессиональная осторожность не позволила Дмитрию Александровичу полностью открыться и сестре Маше. А теперь он был еще менее к тому склонен: эти две старушки могли его выдать даже по неразумию, случайно. И вообще ему было не до разговоров: он охолодал, устал, и ему хотелось есть, хотелось горячего чаю, а еще лучше коньяка — вот в чем он действительно нуждался!

— Митя, прости, возможно, я ошибаюсь, — извиняющимся тоном заговорила старшая сестра, — но мне кажется… Не обижайся, ради бога! — мне кажется, ты чего-то не договариваешь. Прости меня, пожалуйста!

— Ну что ты! — возразил Дмитрий Александрович. — Какие у меня могут быть от вас секреты? Вы же мои дорогие сестры.

Comments are closed.