Никто из людей, уходивших в тот вечер

за заставой пение так же почти

Взойдя на Бородинский мост, Виктор Константинович оглянулся… Позади еще виднелись крыши домов на Смоленской площади; где-то там находился и Староконюшенный переулок, в котором формировался в здании школы, в классных комнатах, их полк. Справа и слева текла Москва-река, тихая и светлая в этот безветренный вёчер; по горизонту в оранжево-дымном воздухе маячили тонкие вертикали заводских труб; неярко там и тут блестели купола церквей — вокруг еще была Москва, его, Истомина, город. Но уже остались позади и университет на Моховой, в котором он учился, и Ленинская библиотека, где он, усердный студент-филолог, познакомился в читальном зале с девушкой из педагогического, ставшей его женой, и Красная площадь, и площадь Маяковского, и Ваганьковское кладбище, где были похоронены его мать и отец, — позади осталась вся его жизнь. И невыносимое чувство конца этой жизни — расставания, разрыва, вечной утраты — пронзило его. Никто из людей, уходивших в тот вечер из Москвы, не знал, что именно всех их, и каждого в отдельности, ожидало, не знал этого точно и Виктор Константинович. Но впервые ему во всей реальности представилось: он уходил от своей жизни на войну; впереди, там, куда все направлялись, была она — война, фронт, бой! — нечто немыслимое по жестокости. И как будто белые молнии рвались уже впереди, в засиневшем к ночи воздухе — немые, неслышные, видимые пока лишь ему одному.

На мосту, догоняя своих мужчин, пробегали жены — простоволосые, с ликами мучениц. Стайка девочек в белых блузках, в красных галстуках пронеслась навстречу, тоже кого-то разыскивая. И тогда ополченцы, не сговариваясь запели — один начал, другие тотчас подхватили: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов…» Они пели, ободряя тех, кто оставался, и самих себя, пели крикливо, напрягая голоса, бросая вызов всем угрозам, всем — черт побери! — смертям, перебарывая свое томление. Вместе со всеми отчаянно громко пел и Виктор Константинович…

За заставой пение так же почти разом прекратилось и шеренги сломались; вскоре кто-то стал с непривычки отставать. Этот первый марш ополченцев оказался довольно долгим: взошла луна и зашла луна, забрезжил рассвет, а они все брели, растянувшись кучками по шоссе. И утро, солнечное, свежее, наполненное птичьим гомоном, засияло во всей своей прелести, когда их остановили на дневку. Но Истомин был уже не в силах обрадоваться этому новому дню: без мыслей повалился он в мокрую, облитую холодной росой траву. А часа через два старшина поднял его и с двумя другими бойцами послал рыть канавку для отхожего места. Вся опушка чудесного молодого леса: тонкие березки, рябинки, молодые, нежно-зеленые елочки — являла уже мерзостное зрелище. На войне ужасно воняло — и это было одним из первых сильных военных впечатлений Истомина.

Comments are closed.