Но эти обычные человеческие спутники словно

он и сейчас ни в

Несомненно, это были разные люди, и, вероятно, все присущие людям качества и свойства были представлены здесь. Виктор Константинович встречал на лесных дорожках и пасмурные лица, и веселые, и злые, и ласковые, и прелестные в их первой румяной свежести. Да и одеты партизаны были пестро: в солдатские шинели, в бушлаты, в немецкие куртки, в армейские полушубки, в домашние армяки; попалось ему и несколько бойцов в лаптях — не разжились еще трофейными сапогами, а свои истоптали. И можно было предположить, что не всегда одинаковые страсти волновали здесь людей: Истомин слышал и смех, и брань, и ночью за кустом шепот и хихиканье; конечно же, присмотревшись лучше, он отыскал бы и честолюбие, и зависть, и ревность, и душевную грубость. Но эти обычные человеческие спутники словно бы таились здесь в тени, остерегаясь выступать на первый план. Общая цель, объединявшая этих солдат-коммунаров, была подобна источнику света, высветившему в их душах главное: мужество, верность, отвагу. Все они, или почти все, носили на своей одежде, чаще на шапках, на кепках, что-нибудь красное: ленточку, бант, пятиконечную звездочку. И это было как знак принадлежности к братству, в котором ценилось самое простое и необходимое, как хлеб, как вода, — мужество и верность… В таком примерно высоком стиле и говорил себе сейчас Виктор Константинович, готовясь к литературному отчету об этой командировке.

На вторые сутки вечером его, фронтового журналиста, зазвал в свою землянку начальник штаба полка Аристархов. И там, к искреннему Виктора Константиновича удовольствию, он обнялся с Войцехом Осенкой, еще одним не столь давним знакомцем… Вообще Виктор Константинович сделался гораздо свободнее в проявлении своих чувств: ему этот учтивый молодой человек с разросшимися пышными усами был симпатичен и раньше, в тесных комнатках Дома учителя, где они познакомились, а потом вместе воевали. Но тогда Виктор Константинович не решился бы дать такую юлю своим чувствам. Он и сейчас ни в какой мере не был человеком, что называется, душа нараспашку. Но у него как бы открылась способность прямодушно радоваться и восхищаться, чего раньше не наблюдалось: в лучшем случае он сострадал своим ближним.

За Осенку можно было и порадоваться. В полку он командовал теперь ротой — знаменитой третьей, комсомольской ротой, пополненной ныне деревенской молодежью; зимой рота вновь, уже под его командованием, отличилась в бою с немецкой конвойной частью — разгромила ее и освободила группу советских военнопленных, те влились потом в состав полка… За ужином у Аристархова (брусочек пожелтевшего, густо посоленного сала, черные каменные галеты, чай с клюквой и трофейная бутылка рома) Осенка был, как обычно, сдержанно-ясен; расспросив Истомина поподробнее о чете Барановских, он замолчал и лишь вежливо пригубливал из жестяной кружки густой пахучий напиток. Но вдруг он запел, задумавшись, какую-то польскую песню — медленную, печальную, — и страшно смутился, заметив, что его слушают.

Comments are closed.