Она тяжело села на подвернувшийся стул ее

лена обогнула стол и подошла

И правда, Лена была необыкновенно возбуждена… Впуская сейчас в дом интендантов, она любопытно выглянула за дверь — там в стороне сегодняшнего боя что-то туманно, разноцветно светлело в толще дождя, будто расплывались капли краски: розовой, зеленой, желтой. И Веретенников тоном бывалого воина объяснил ей, что это немцы освещают ракетами свое предполье. Но Лена лишь подивилась тому, что фашисты все ж таки слишком близко — ей представлялось, что их отогнали гораздо дальше. А сейчас и эти мысли не занимали ее — она была полна другим…

— Стаканов, наверно, всем не хватит, — озабоченно сказала Ольга Александровна. — Вот беда-то…

— Не хватит и не хватит, будем пить по очереди. — Лена засмеялась.

— Тебе весело? — не с осуждением, а как бы с интересом спросила Ольга Александровна.

Она тяжело села на подвернувшийся стул, ее всегда теперь тянуло посидеть; и странно: сколько бы она ни сидела, она никак не могла набраться сил.

— Совсем не весело, — звонко ответила JJeHa. — Разве может быть кому-нибудь весело?..

— Мне бы так хотелось, чтобы ты была теперь далеко-далеко… — сказала Ольга Александровна.

— А мне, знаешь, — Лена повертела головой, — совсем бы не хотелось.

— Бог знает, что ты говоришь!.. Половины нашего города уже нет. Страшно об этом думать. Ах, Леночка, это ужасно, что ты не уехала!

— Мне надо сказать тебе одну вещь, — начала Ле,на. — Ты только не волнуйся.

Ольга Александровна жалобно на нее посмотрела.

— Мы все собирались в Ташкент. И вот как получилось… Я, конечно, виновата, что не отправила тебя раньше.

— Ничего ты не виновата, — сказала Лена. — И знаешь — ты только не пугайся! Я рада, что не уехала. Правда, рада.

— Рада?.. Ты говоришь ужасные вещи.

Лена обогнула стол и подошла к тетке с таким сидом, точно собиралась открыть ей приятный секрет… На столе колыхнулось пламя свечей, и легчайшие тени заметались по скатерти, по стеклу книжных шкафов, по гипсовым бюстам античных философов, что смутно белели наверху под потолком.

— Самое ужасное я еще не сказала… — Лена опять засмеялась, — мне нужен твой совет.

И ей действительно очень надо было поговорить с теткой, но не затем, чтобы получить совет — это, по правде говоря, имело второстепенное значение, — а чтобы исповедаться и таким образом сделать ее как бы своим сообщником. Лене не требовалось уже ни «да», ни «нет», все самое важное в ее жизни определилось, казалось ей, окончательно, с полной ясностью. Но носить в себе одной это сознание окончательности, — может быть, роковое, — было немыслимо трудно. Да и кто еще, кроме старой тетки, имел право первым узнать обо всем, что с нею произошло. Кто еще был так понятлив и уступчив?!

Тетке предстояло услышать и о том, что она, Лена, никуда не побежит, ни в какой Ташкент, а пойдет туда же, куда уходят Федерико и его друзья, и будет делать все то же, что будут делать они, пани Ирена и девушка-сандружин-ница. Уж если эта ополченка, по виду совсем школьница, не побоялась войны, то ей, Лене, стыдно бояться, и она, конечно же, поборет в себе самый большой страх — страх перед чужим страданием. А еще — и не «во-вторых», а «во-первых» — тетка должна быть посвящена в то поразительное, чрезвычайной важности событие, которое переживала Лена.

Comments are closed.