Самый молодой в армии и вероятно во

кто его ждет в тылу майор корреспондент

На НП командира дивизии Богданова словно бы раскалился самый воздух. Бой шел уже третьи сутки, и вместе с другими сообщениями командарму показали радиограмму, принятую сегодня утром, — донесение батальонного радиста:

«…Батарея замолчала. Танки идут на меня. Взрываю радиостанцию. Прощайте, товарищи!»

Подписи не было, радист не успел себя назвать.

Командарм два раза прочитал радиограмму и спросил:

— Фамилия? Звание?

Ему не смогли ответить: здесь не знали имени батальонного радиста. И командарм не стал доискиваться: новые донесения о новых потерях и опасностях поступали ежеминутно, а Богданов настойчиво требовал подкреплений.

Самый молодой в армии и, вероятно, во всем фронте командир соединения, он докладывал более резким тоном, чем, может быть, допускалось. Богданов был зол: его дивизия, несмотря на весь понесенный урон, еще удерживала свой участок, но ее фланг обнажился, и повинен в том был сосед, не устоявший на своем — на стыке. В открывшуюся брешь хлынули немецкие машины, целый бронированный поток, и теперь самому Богданову приходилось отводить свои части, загибая фланг… А в его батальонах не насчитывалось уже и половины людей, страшными были потери в командном составе — только что смертельно ранило комиссара дивизии, — и его артиллеристы вынуждены были жестко экономить снаряды…

В окоп, где стояли командиры, взрывные волны швыряли колючий песок, пыль, камни. «Юнкерсы» налетали строй за строем, водили свой адовый хоровод, пикировали,— и судороги били землю. Тлела сухая трава и, бледно светясь, летали по ветру горящие соломинки.

— Дай карту, подумаем, что будем делать. Фронт готовит контрудар, нам обещали… — в свою очередь пообещал Богданову командарм. — Наша задача: держаться, держаться… Долго ли еще, хочешь спросить?

Богданов промолчал…

А радиограммой неизвестного радиста завладел тем временем майор — корреспондент одной из московских газет, находившийся в дивизии в командировке. И его большие, армянского типа глаза, да еще увеличенные стеклами очков, отразили какое-то благодарное страдание.. .

«Превосходный материал на первую полосу, — подумал и восхитился он. — Может украсить номер. Боже мой, до какого ужаса доводит профессионализм! Кто он был, этот неизвестный герой?.. Сколько ему было лет?.. Кто его ждет в тылу?»

Майор-корреспондент воспользовался тем, что на него не обращали внимания, и сунул радиограмму в свою раздутую полевую сумку с блокнотами, с полотенцем, с ржаными галетами и с письмами от фронтовиков-москвичей — он собирался уже возвращаться в редакцию, и ему надавали писем и поручений: зайти, передать, проведать. Но он, увы, опоздал и теперь совсем не был уверен, что ему повезет доставить в тыл свою замечательную корреспонденцию. При каждом близком разрыве он прижимался к стенке окопа и обмирал… Сложное чувство терзало корреспондента: не задержись он здесь на эти два дня, он был бы уже на пути к Москве, но, с другой стороны, его корреспонденция была бы беднее… «Что такое безымянный героизм? — спрашивал он себя. — Самопожертвование? Сознание долга? Мне трудно ответить… О чем думал этот радист в самую последнюю минуту, о ком, о чем он пожалел?..»

Comments are closed.