Теперь вот отдаю детей В мглистой

кусочек свинца в ничтожное мгновение мог разрушить

«Не много ли для одной человеческой жизни? — спрашивал он. — А, Сергей?»

Он вспоминал о прошлых своих утратах… Были тюремные одиночки, каменные коробки, в которых его товарищи сходили с ума. Были виселицы 1907, 1908 годов и военно-полевые суды в 1916-м, были Каховка, Перекоп, Кронштадт, где в братских могилах спят его товарищи. Были деникинская контрразведка, эсеровский террор, кулацкие мятежи…, Если ненависть врагов не убивала коммунистов, их смертельно ранили клевета или подозрительность… А уцелевшие смыкались, закрывая собой бреши, и шли дальше, как под нескончаемым обстрелом, как в атаке, начавшейся еще в прошлом столетии и еще раньше, где-то в плохо уже проницаемом тумане веков.

— Чертовы старики! — пробормотал Самосуд. — Двужильные!.. И ты чертов старик, Сергей!

Вдруг он странно, судорожно засмеялся — то ли от гордости, то ли чтоб не заплакать от своего слишком трудного волнения.

«Отдавал, что имел… Все, что имел… — подумал он с этим странным смехом. — Теперь вот отдаю детей»

В мглистой глубине просеки засветился красноватый огонь — повара уже готовили завтрак… Вскоре огонь пропал — закрыли, должно быть, дверцу походной кухни. Набежал предрассветный ветер, коснулся расплывчатых верхушек елей, и черные башни зашатались.

«А ведь это от твоего эгоизма… — Сергей Алексеевич опять хохотнул, — ты ведь для себя, если честно, совсем честно, для себя старался… Все счастья хотел, полного! Ты же чертов эгоист, Сергей!»

Ои прямо-таки затрясся от тихого хохота. Но затем ею веселье разом и прошло… Конечно же, полное счастье было возможно только через всеобщее… через всеобщее! «Откуда это? — задумался Сергей Алексеевич. — Да, да—Гракх Бабеф, письмо перед казнью…»

Мысли Сергея Алексеевича вернулись к началу его разговора с самим собой. Он искал у себя же самого — у кого же еще? — утешения… Но шла все та же война — вековечная — то обманчиво затихавшая, уходившая в глубину жизни, то вырывавшаяся наружу. Бой, что предстоял ему, Самосуду, сегодня, был продолжением прошлых боев. И разве он мог посчитать себя вправе уберечь что-либо в этой войне лишь для себя одного, для своего спокойствия, для своей любви?..

Сергей Алексеевич словно бы примолк внутренне… Нет, не минула его и эта ужасная чаша. Кусочек свинца в ничтожное мгновение мог разрушить то, что с таким терпением, таким искусством он долго, годами создавал… И не было для него утешения…

Вблизи раздалось петушиное пение: невидимый певец со звонкой яростью на всю округу длинно прокукарекал. И откуда-то на его исступленный призыв отозвался другой такой же самозабвенный вестник нового дня.

«Пора будить… — подумал Сергей Алексеевич. — Время…»

Выдирая ноги из залившего двор жидкого месива, он пошёл к дому.

…Связные, ушедшие к ополченцам еще ночью: поляк Осенка и боец полка Феофанов, все не возвращались; миновало позднее осеннее утро, время подошло к полудню — их все не было. И Самосуд медлил, колеблясь и не зная, что же там сейчас происходит — в городе и на переправе: прорвались ли к ней немцы или их и сегодня удалось отбросить? Восстановлен ли мост, началась ли эвакуация или немцы хозяйничают уже на реке?.. Вчера в Доме учителя с командиром ополченского батальона было договорено, что партизанский полк придет к ополченцам на помощь: партизаны в критический момент должны были ударить в тыл врагу, рвавшемуся к переправе. И командир ополченцев обязался прислать рано утром Самосуду со связным «обстановку», подтвердить договоренность и указать час атаки. Могло случиться, что лучший момент для удара еще не наступил, могло случиться и так, что этот удар уже опоздал. И если реденькое прикрытие на переправе было смято, сброшено в реку, то атака партизан оказалась бы не только бесполезной, но и гибельной для них.

Comments are closed.